СЛУЧАЙ В КОНЦЛАГЕРЕ
Корнев С.

В
задумчивости он вышел из лаборатории. Он все еще продолжал вертеть в пальцах скальпель, а халат его был закапан человеческой кровью. Он дошел до кромки прибоя и, машинально забравшись на небольшой обломок скалы, посмотрел вдаль.
Из-за горизонта медленно поднималось огромное красное солнце. Оно улыбалось доктору Менге. Улыбалось, и ласково гладило его своими лучами. Странные чувства проникли вдруг в его суровую душу. Странный, тихий восторг, смешанный с удовлетворением. Если бы кто-нибудь спросил его сейчас, что бы он делал, если бы появилась возможность начать жизнь заново, с самого начала, — он ответил бы, пожалуй, что поступил бы также, и прошел бы весь предназначенный ему путь. А почему бы он ответил так? Кто его знает. Может быть, в этом виновато Солнце, — огромное, величавое, оно торжественно вставало из-за горизонта.
И душа доктора Менге совершенно расплавилась в этих теплых лучах.
Что-то светлое, чистое и вдохновенное поднималось у него внутри, и слезы восторга брызнули из его глаз... — "Ублюдки! Какие же вы все ублюдки!" — радостно закричал он навстречу ветру и солнцу. "У-у-ублюу-удки-и-и!" — Это было его солнце. — "У-у-ублю-у-удки-и-и!" отозвалось вдали эхо и море. — Это было его Солнце! — "У-у-блю-у-удкии-и!!!" — Он засмеялся счастливым детским смехом. — Это было его солнце! Это было солнце доктора Менге! Красное солнце Империи Зла..." Эдик вытер со лба пот и встал со стула. Неторопливо прошелся по комнате из угла в угол. Потом снова сел перед монитором и большими крупными буквами напечатал: КОНЕЦ. Наконец-то он дописал этот чертов роман! И ушло на это целых три месяца.
Несколько раз он перечитывал концовку — и по его душе сладко разливалось чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы. Чувство, хорошо знакомое дровосекам, веб-дизайнерам и факерам по вызову.
"Теперь нужно как следует расслабиться," — думал Эдик. Наступало самое приятное время — когда гора свалилась с плеч, работа сделана, и осталось только смаковать уже готовое и подправлять мелкие детали. Это необходимо, — потому что в тексте наверняка есть множество мелких, едва заметных дефектов, — и одновременно приятно, потому что он еще не надоел, он еще притягивает и доставляет наслаждение, как новая жена в медовый месяц.
Эдик закурил и задумчиво выдул струйку сигаретного дыма в портрет фюрера, который висел у него над монитором. Сизая струя ударилась фюреру в подбородок и медленно расползлась по физиономии, — отчего в ней появилось что-то заоблачное и возвышенное. Второму дымному облачку Эдик захотел придать форму свастики, — но сизые кольца сплетались не так, как нужно, и получился почему-то андреевский крест.
Ведь самое приятное во всем этом процессе, — продолжал рассуждать Эдик, — не нужно ничего делать, не нужно ни к чему себя принуждать, наоборот, нужно расслабляться, нужно заниматься чем-то посторонним. К примеру, ты смотришь телевизор, или играешь в компьютерную игрушку, или развлекаешься с женщиной — и вдруг, неведомо откуда, приходит мысль, что вот эту вот фразу, эту деталь нужно слегка изменить. Именно это удовольствие, удовольствие последнего штриха, и заставляет людей писать книги, рисовать картины, снимать кино. Это секс, где удовольствие приходит уже после оргазма.
Эдик подумал, что хорошо бы записать эту мысль, и потом куда-нибудь вставить, — но было лень. Вместо этого он снова стал прохаживаться по комнате, — так, бесцельно и бездумно, уставившись в пол и настраивая мозги на отдых. Поднимая глаза, в зеркале напротив он видел эсэсовского офицера, в черной форме, с застывшей полуулыбкой на тонких бледных губах. "Ну и дурацкая же морда у меня сейчас," — меланхолично подумал Эдик.
Он остановился перед зеркалом и некоторое время любовался своим правильным арийским черепом. И вообще, он сам себе очень нравился, черная эсэсовская форма была ему явно к лицу.
"Кстати, реквизит нужно вернуть," — вспомнил Эдик, и принялся расстегивать китель. Но когда пальцы добрались до третьей пуговицы сверху, его взгляд случайно упал на небольшой обрывок бумаги, который торчал изпод телефона. — "Нет, пожалуй реквизит еще пригодится," — он поднял трубку и набрал номер. Впрочем, пока это был еще не тот номер, который он обнаружил на клочке бумаги.
— Привет... Почти закончил... Как бы тебе объяснить... Ну, короче, интерьер нужен соответствующий... Нет... Помнишь, эти съемки на скотобойне?... Да... У тебя осталась еще кассета? А то я свои раздарил...
Заодно и перепишу... Хорошо... И еще вот эти фото, из морга... Да, та же история... Я понимаю. На пару дней... Желательно прямо сегодня...
Хорошо... Ну пока...
— Так... — Эдик пристально осмотрел свой "кабинет", кабинет доктора Менге, в образ которого он вживался эти три месяца.
Занавешенные белым стены, металлический столик в углу, ослепительно яркий, как в операционной, свет холодных флуоресцентных ламп, которые пересекают потолок густыми шпалерами. Огромное зеркало во всю стену.
Доисторическая железная кровать, с очень удобными металлическими кольцами, к которым можно, например приковать кого-нибудь наручниками. Наручники, плетки, эротические щипчики для мягких частей тела и другие сексуальные принадлежности лежали на металлическом столике, — рядом с разложенными на подносе медицинскими инструментами, довольно устрашающего вида, скальпелями, хирургическими и стоматологическими щипцами, ножницами с загнутыми кончиками, чтобы отворачивать кожу и мясо, маленькой пилкой для костей.
Ну и конечно портрет фюрера на стене. И три черно-бело-красных флага со свастикой на остальных стенах.
Эдик опустил тяжелые тройные гардины и щелкнул выключателем. Верхний свет погас и во мраке зажглись четыре ночных светильника, закрепленные по углам комнаты. Его любимый пурпурно-фиолетовый цвет. Некоторые предпочитают розовый, или карминно красный, но Эдик предпочитал фиолетовый. Было в этом что-то загробное и отталкивающее. Четыре фиолетовых столбика, ударяющие в потолок и заливающие оттуда тела и лица мертвенно-бледной синевой. Чтобы страшно было посмотреть на себя в зеркало.
Эдику было только двадцать пять лет, но его уже все знали. Это только для поп-звезды и для топ-модели двадцать пять — уже старость, а для писателя это — самое начало. Известность Эдику принесли несколько скандальных "перформансов" и десяток откровенно параноидальных текстов.
Самый известный его перформанс — знаменитый "Полет Люфтваффе", когда на воздушном шаре, украшенном свастикой, он пролетел над центром Москвы, совершая при этом противоестественный половой акт с молодым человеком, одетым в эсэсовскую форму. Корзина у шара была чисто символическая просто сетчатый мешок без дна, через который все было отлично видно. В районе Красной Площади шар подбили, — не выдержала душа у какого-то старого полковника, и он пустил в ход именной "ТТ". Милиция, которая тут же, рядом с Мавзолеем, загребла Эдика вместе с партнером, скоро их отпустила, даже дела не завела. Может быть, там решили, что его все равно придется отпустить из-за невменяемости, а может, ему помог явный патриотизм этой акции — ведь трахая эсэсовца, сам он был одет в форму советского летчика.
Впрочем, все эти творческие успехи денег Эдику не принесли. И солидности тоже. Наверное потому, решил Эдик, что перформансы были недостаточно скандальные, а тексты — недостаточно сумасшедшие. Думал он сначала посидеть в тюрьме, чтобы тоже приняли в Пен-клуб, как Алину Витухновскую, но потом решил все-таки написать роман. И теперь вся надежда была на этот роман, эротический триллер про доктора Менге, — концентрация скандальности и паранойи тянула в нем как раз на бестселлер.
Три месяца пролетели как одна ночь. Роман он уже написал, можно было расслабиться. Однако, сызмала привыкнув совмещать приятное с полезным, Эдик и теперь хотел извлечь из своего развлечения максимум дивидендов:
Только что он позвонил Наталье М., известной богемной стерве, с которой неделю назад у него был весьма интригующий разговор. И сегодня они договорились снова встретиться в одном злачном местечке. После этого Эдик был намерен затащить ее домой, прямо в этот "кабинет", стены которого для большей наглядности он сейчас украшал фотографиями, сделанными когда-то в морге.
Наталья была немного постарше Эдика, и ее авторитет в определенных кругах выглядел более устоявшимся. Как и во всякой богемной стерве, в ней ценили не какой-то особый талант, — хотя при случае она могла быть всем, чем угодно, — и моделью, и певицей, и писателем, и кутюрье, и даже режиссером, — ценили в ней скорее общую сумму всего этого, или, выражаясь языком старомодным, "неповторимый аромат творческой личности". А кроме того, у нее действительно было очень качественное, хорошее тело — что у богемных стерв встречается не так уж часто.
Не то, чтобы у Эдика было к ней какое-то неудержимое влечение, скорее, она интересовала его с точки зрения собственного имиджа. С точки зрения собственного имиджа ему было полезно слыть человеком, который с ней спал. А кроме того, он хотел произвести на нее вполне определенное впечатление. "Напугать бы ее как следует," — мечтал Эдик. — "И так, чтобы она мне это обязательно припомнила, где-нибудь на публике." Прослыть со слов такой женщины "гнусным, грубым извращенцем", "фашистским маньяком", это что-то ...

1 2 3 4 5Следующая страница

*алфавиту*типу
*тематике*автору
ЭроЧат!*рейтингу
С О Д Е Р Ж А Н И Е





Почта Copyright © 1998-2009 EroLit
Webmaster
Designed by Snake