ЗВЕЗДНЫЙ МАЛЬЧИК СРЕДИ БИФШТЕКСОВ
Буковски Ч.

С
нова пошла у меня полоса неудач, и в этот раз я нервничал — из-за того, что слишком нмого пил вина; глаза вытаращены, слабый; и так подавлен, что не мог перекантоваться где-нибудь экспедитором или кладовщиком, как обычно — устроиться не мог. Тогда я отправился на мясокомбинат и вошел в контору.
Я тебя раньше не видел? Спросил конторский.
Нет, соврал я.
Я был здесь года 2 или 3 назад, заполнил все бумажки, прошел медосмотр и так далее, и меня повели вниз, на 4 этажа под землю; становилось все холоднее и холоднее, и полы покрывала кровяная патина — зеленые полы, зеленые стены. Мне объяснили мою работу: нажмешь кнопку, и через проем в стене доносится шум, словно сшиблись на футбольном поле две команды в шлемах или слон свалился со слонихи, а потом появляется что-то мертвое, большое, кровавое, и он показал мне:
Берершь его и забрасываешь на грузовик, а потом нажимаешь кнопку, и подается второй, — и он ушел. Когда он ушел, я снял спецовку, стальную каску, ботинки (мне выдали на 3 размера меньше), поднялся по лестнице и вон оттуда, теперь вернулся, приперло.
Староват ты для это работы.
Хочу подкачаться. Ищу тяжелую работу, настоящую тяжелую работу, соврал я.
А справишься?
У меня железный характер. Я выступал на ринге. Дрался с самыми лучшими.
Ду ну?
Да.
Хм, по лицу судя, тебе крепко доставалось.
На лицо не смотри. Руки у меня были быстрые и сейчас быстрые. Приходилось и подставляться, чтоб людям было на что смотреть.
Я за боксом слежу. А имени твоего не помню.
Я под другим работал, Звездный Мальчик.
Звездный Мальчик? Не помню Звездного Мальчика7 я выступал в Южной Америке, в Африке, в Европе, на островах. Дрался в маленьких городках. Потому у меня и перерывы в стаже — не люблю писать "боксер", люди думают, вру или хвастаюсь. Оставляю пропуски, и черт с ними.
Ладно, приходи на медицинское обследование. Завтра в 9. 30 утра, и поставим тебя на работу. Говоришь, тебе нужна тяжелая?
Ну, если у вас есть другая...
Нет, сейчас нет. Знаешь, на вид тебе лет пятьдесят. Может, зря я тебя беру. Мы тут не любим возиться с людьми понапрасну.
Я не люди — я Звездный Мальчик.
Ну давай, мальчик, засмеялся он, мы найдем тебе РАБОТУ!
Мне не понравилось, как он это сказал.
Двумя днями позже я пришел в проходную — деревянную лачугу — и показал старику бумажку с моей фамилией: Генри Чарльз Буковски-младший, и он послал меня на погрузочную платформу: обратиться к ТTрману. Я пошел туда. Там на деревянной скамье сидели люди и гладели на меня, как будто я гомосексуалист или иду в плавках с гульфиком.
Я ответил пренебрежительным, насколько сумел, взглядом и прохрипел на манер шпаны:
Мне к ТTрману. Где он?
Кто-то показал.
ТTрман?
Ну? Я у тебя работаю.
Ну?
Ага.
Он погладел на меня.
Где твои ботинки?
Ботинки?
Нету, сказал я.
Он вытащил мне из-под лавки пару — старых, жестких, задубелых. Я надел: все та же история: на 3 размера меньше. Пальцы стиснуты, согнуты.
Потом он выдал мне окровавленную спецовку и стальную каску. Я стоял и ждал, пока он закурит — или, если грамотно, — пока он закуривал. Небрежным и мужественным взмахом руки он отбросил спичку.
Пошли!
Все они были негры и, пока я шел к ним, смотрели на меня прямо как ЧЕРНЫЕ МУСУЛЬМАНЕ. Росту во мне — метр восемьдесят с лишним, и все они были выше меня, а если не выше, то в 2 или 3 раза шире.
Чарли! Заорал ТTрман.
Чарли, подумал я. Чарли, тезка, это хорошо.
Я уже потел в своей каске.
Покажи ему РАБОТУ!
Черт подери, ах, черт подери, куда подевались приятные праздные ночи? Почему на моем месте не Уолтер Уинчелл, который исповедует Американский Образ Жизни? Не я ли был одним из самых блестящих студентов на отделении антропологии? Что же случилось?
Чарли отвел меня на платформу и поставил перед пустым грузовиком в полквартала длиной.
Жди здесь.
Потом несколько ЧЕРНЫХ МУСУЛЬМАН прибежали с тачками, подкрашенными белой краской, коржавой и пузырчатой, словно в белила подмешали куриное дерьмо. На каждой тачке громоздились окорока, плававшие в жидкой, водянистой крови. Нет, они не плавали в крови, он в ней сидели как свинцовые, как пушечные ядра, как смерть.
Один из черных запрыгнул в кузов позади меня, а остальные начали бросать в меня окороками, и я ловил их и бросал тому, что сзади, а он поворачивался и бросал тому, что в кузове. Окорока летели бысро, БЫСТРО, и были тяжелые, и делались все тяжелей. Не успевал я кинуть один окорок и повернуться, как ко мне уже летел другой. Я понял, что они хотят загнать меня. И вскоре уже потел, потел, словно насадка от душа, и болела спина, болели запястья, болели плечи, все болело, исходило последней невозможной каплей, дряблой, хилой. Я уже едва видел. Едва мог заставить себя поймать еще один окорок и бросить, еще один и бросить. Я был залит кровью и все ловил, ловил тяжелый, мягкий, мертвый ШМЯК руками, окорок чуть пружинит, как женский зад, и у меня нет сил сказать, выговорить, эй, вы что, ОСАТАНЕЛИ, ребята? Окорока летят, и я кружусь, в каске, прибитый к месту, как человек на кресте, а они подбегают с тачками окороков, окороков, окороков, наконец тачки пустые, и я стою качаюсь, вдыхая желтый электрический свет. Это была ночь в аду. Ну, я всегда любил ночную работу.
Пошли!
Меня отвели в другую комнату. Высоко в воздухе, через большой проем в дальней стене — полбыка, а может, и целый, да, если вспомнить, целый, со всеми четырьмя ногами, выплывает из проема на крюке, только что убитый, и останавливается надо мной, что я не бык?
ДАВАЙ — ПРОВОДИ ЕГО!
Проводить?
Ну да — ТАНЦУЙ С НИМ!
Что?
У, черт! ДЖОРДЖ, поди сюда!
Джордж зашел под мертвого быка, схватил его. РАЗ. Он побежал вперед. ДВА. Он побежал назад. ТРИ. Он побежал вперед, дальше. Бык двигался почти горизонтально.
Кто-то нажал кнопку, и он взял быка. Взял быка для мясных рынков мира. Взял для капризных, отдохнувших, глупых, болтливых домохозяек мира, чтобы в 2 часа дня в домашних платьях они затягивались сигаретами, испачканными красным, и ничего почти не чувствовали.
Меня поставили под следующего быка.
РАЗ.
ДВА.
ТРИ.
Он у меня. Его мертвые кости на моих живых костях, его мертвое мясо на моем живом мясе, и на меня навалилось это мясо, эта тяжесть, и я подумал об операх Вагнера, я подумал о холодном пиве, я подумал о мягкой бабенке, скрестившей ноги на кушетке напротив меня. И в руке у меня стакан, и я медленно и бесповоротно вдвигаюсь в порожнее сознание ее тела, и Чарли заорал ПОВЕСЬ ЕЕ В ГРУЗОВИКЕ!
Я пошел к грузовику. Из страха перед поражением, воспитанного в американских школьных дворах, я не смел уронить тушу на землю, это будет значить, что я трус, а не мужчина и не заслуживаю ничего, кроме насмешек и побоев, — в Америке ты должен быть победителем, другого пути нет, ты пучишься драться за просто так, не спрашивай, — вдобавок, если уроню тушу, мне придется ее поднимать. Вдобавок она испачкается, я не хочу ее испачкать, а вернее — они не хотят, чтобы она испачкалась.
Я вошел в грузовик.
ВЕШАЙ!
Крюк, свисавший с потолка, был туп, как большой палец без ногтя. Ты опускаешь круп быка и задираешь перед, ты насаживаешь перед на крюк снова и снова, но крюк не входит. ЗАДРЫГА! МАТЬ!!! Сплошная щетина и сало, тугое, тугое.
ДАВАЙ! ДАВАЙ!
Я напрягся из последних сил, и крюк вошел, изумительное зрелище, чудо, крюк зацепил ее, и туша висела сама по себе, ушла с моего плеча, висела для домашних халатов и сплетен в мясной лавке.
ШЕВЕЛИСЬ! 130-килограммовый негр, наглый, спокойный, безжалостный, вошел в фургон, разом нацепил тушу, поглядел на меня.
У нас тут без перекуров!
Ладно, трефовый.
Я вышел перед ним. Меня ждал очередной бык. После каждого я твердо знал, что еще одного не донесу, но повторял себе еще одного только одного и бросаю.
На хер.
Они ждали, что я брошу, я видел глаза, улыбки, когда они думали, что не смотрю.
Я не хотел отдавать им победу. Я пошел за следующим быком. Последний бросок в большой проигранной игре, уделанный игрок, я шел за мясом.
Прошло два часа, и кто-то заорал ПЕРЕРЫВ.
Вытерпел. Десять минут отдыха, кофе, и они ни за что не заставят меня бросит.
Подъезал обеденный ...

1 2Следующая страница

*алфавиту*типу
*тематике*автору
ЭроЧат!*рейтингу
С О Д Е Р Ж А Н И Е





Почта Copyright © 1998-2009 EroLit
Webmaster
Designed by Snake